О милосердии в современном мире, использовании искусственного интеллекта в религиозных целях, рисках для проповеди и феномене православных блогеров, а также о воспитании молодежи, кризисе семьи, отношении Церкви к абортам и защите традиционных ценностей в интервью ТАСС рассказал глава Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ Владимир Легойда.
— Владимир Романович, на днях мы представили важный социальный проект, посвященный деятельности сестер милосердия. А вообще, не считаете ли вы, что в мире, в людях сейчас глубокий кризис милосердия?
— Вопрос сложный, можем ли мы говорить о кризисе милосердия в современном мире, потому что для этого нужна какая-то эмпирическая база. Нужно анализировать. Если ориентироваться на ощущения, то происходит какой-то двойственный процесс. С одной стороны, совместный проект ТАСС и Церкви, который мы представили, показывает, что люди становятся добровольцами, сестрами милосердия, это такое особое служение, и таких людей много. Поэтому как-то язык не поворачивается говорить о кризисе. С другой стороны, мы видим то, что происходит в мире, и мы видим, с какой жестокостью происходят некоторые события, и все это сложно укладывается в голове, тем более после такого страшного ХХ века, который во второй половине вроде бы на несколько десятилетий посеял надежду, что, может быть, все это уже в прошлом.
Но с христианской точки зрения падшая человеческая природа никуда не уходит и продолжает в том числе и так себя проявлять. Поэтому, наверное, угол зрения будет определяющим. Но я все-таки смотрел бы на ситуацию больше оптимистично в том смысле, что мы видим, как современные технологии, современные способы коммуникации помогают людям проявлять и милосердие, и солидарность, когда, допустим, очень быстро можно собрать средства для помощи какому-то человеку или доброму делу. Это вселяет надежду.
— Уходя чуть глубже в социальный аспект: вместе с человеком теперь и искусственный интеллект. И сразу возникает вопрос: что можно сказать о религиозном контенте, который сгенерирован искусственным интеллектом?
— Конечно, этот контент очень разного содержания. Есть такие шутливые истории, мне попадались в Сети, когда стоит священник сгенерированный, и там звучит голос за кадром: «Батюшка, какие песнопения нельзя петь на похоронах?» И он говорит: «Позови меня с собой». Можно посмеяться, но я не вполне готов назвать это религиозным контентом. Наверное, зависит непосредственно от содержания. Возьмем проповедь. Вряд ли кто-то будет спорить с тем, что священник, выходящий на проповедь, должен говорить ее от сердца — в отличие от подготовительной части, когда для поиска материала можно воспользоваться поисковиком или даже искусственным интеллектом.
Хотя я знаю, что в некоторых семинариях, академиях как раз таки для того, чтобы почувствовать разницу, в том числе прибегают и к ИИ, но именно в педагогических целях. Понятно, что мы до конца еще не осознаем, насколько сильно наша жизнь уже изменилась, вследствие распространения того, что мы называем искусственным интеллектом. Есть сферы, в которые искусственный интеллект не стоит пускать. Я имею в виду все, что имеет отношение в православии к таинствам, к исповеди. Все эти разговоры про исповедь электронному помощнику, конечно, совершенно недопустимы. А если мы говорим о создании видео образовательного плана и так далее, почему нет?
— Продолжая тему проповедей, как минимизировать риски для православия в эпоху социальных сетей, когда проповеди вырываются из контекста и становятся поводом для скандалов? Как вы оцениваете цифровое пространство сейчас?
— Я думаю, что можно, как один мой коллега сформулировал, совершенно определенно признать, что закончилась эпоха мейджоров, то есть медийных гигантов, которые вещали на сотни миллионов людей по всему миру. Эпоха телевидения в его классическом виде, потому что телевидение никуда не делось, конечно, но просто оно переформатировалось в новом пространстве медиа. Сегодня мир стал совершенно другим — простите за банальность. Посмотрите, те же социальные сети, средний размер группы по интересам: это небольшие группы, и их очень много. Все это совершенно другое. То есть это чрезвычайно фрагментированное медийное поле, и поэтому здесь работают уже другие законы.
Произошло перераспределение доверия, появилась пресловутая новая искренность и так далее. Это тоже мифологема современности, что традиционные форматы, знаете, «привирают», им так положено, а вот какой-нибудь блогер, который сидит в подвале и там снимает свой блог, вот он-то уж правду-матку режет. Неправда и первое, и второе. Возвращаясь к первому вопросу, о минимизации рисков для православия в эту эпоху. Во-первых, должна быть базовая медийная грамотность и медийная гигиена. Мы исходили из того, что в той самой журналистике в эпоху мейджоров существовал непреложный закон: журналист обязан проверять факты.
На сегодня ситуация изменилась еще и в том смысле, что факты должен перепроверять потребитель информации, потому что таково новое медиаполе, что ты даже не до конца порой понимаешь, откуда эта информация пришла, и это при всем том, что существуют честные журналисты, которые перед тем, как что-то выдать, обязательно информацию перепроверят. Полемически заостряя, могу сказать, что произошла смерть СМИ как источника фактов, потому что очень много здесь факторов задействовано, и часто для того, чтобы быть первым, чтобы быстрее о чем-то рассказать, в том числе и коллеги-журналисты, выдают нечто, не перепроверив.
А второй момент, я думаю, что, конечно, в том числе и священник, выходящий на проповедь, особенно священник популярный, должен понимать, что сегодня аудиторией его проповеди являются не только прихожане его храма. Сегодня же картина в храме такая, что, когда батюшка выходит, руки не только в крестном знамении взмывают вверх, но и с телефонами — записывают, пересылают. Сегодня подобная практика является совершенно естественной и достаточно распространенной. Но повторяю здесь, наверное, коль во многом тяжесть сместилась на потребителя, значит, он и должен понимать, что есть ситуация, когда за него никто информацию не перепроверит.
— Завершая с темой ИИ: есть маленькие дети, которые не всегда могут понимать вот эти границы. Стоит ли запрещать или ограничивать ИИ или социальные сети, которые подобный контент распространяют, среди маленьких детей?
— Мне кажется, специалист из любой области фактически с этим согласится — и психологи, и врачи-терапевты, и педиатры, и так далее, что, конечно, нужно ограничивать использование их и в принципе до определенного возраста, может быть, не поощрять. Хотя тут разные есть подходы: кто-то планшет своему ребенку совсем в детском возрасте предлагает. Но нередко это, знаете, лень родителей: надо ведь самому заниматься, а так планшет дал — ребенок сидит — вроде бы при деле. Я не сторонник таких алармистских заявлений, потому что надо смотреть, есть ли глубокие исследования. Возможно, какие-то есть, как это все влияет на психику, сознание, на другие развивающие факторы.
Может быть, где-то еще недостаточно исследований, и немало таких популистских заявлений. Есть пища физическая — есть пища и интеллектуальная, душевная. И здесь ничего нового с момента того, как древние греки провозгласили, что «прекрасна надлежащая мера во всем», я думаю, человечество не придумало. «Прекрасна надлежащая мера во всем» и в использовании гаджетов — не только детьми, но и взрослыми.
— Поговорим о тех, кто уже не считает себя ребенком, — это молодежь. Мы видим нарастающий интерес к православию, и свою немаловажную роль здесь сыграл православный блогинг. Как к нему относиться и может ли радовать то, что формат коротких роликов делает православие снова модным?
— Если под православным блогингом понимать священников-блогеров, а у нас есть даже совет священников-блогеров при нашем отделе, созданный по благословлению Патриарха, туда входят самые популярные священники с самыми большими аудиториями. Мы относимся к этому как к существующей реальности. Мы стараемся обсуждать общие темы и проблемы вместе, потому что священники — тоже люди, им тоже свойственны совершенно человеческие проявления, эмоциональные и прочие. Поэтому, конечно, можно увлекаться, поддаваться на какие-то медийные соблазны, начать погоню за лайками и прочее.
Конечно, есть вещи, для священника недопустимые, но они недопустимы не потому, что он блогер, — они в принципе недопустимы. Просто это новое пространство, которое он для себя осваивает, и здесь есть, мне так представляется, вполне естественные ограничения. И это хорошо, что они есть. Но в целом это просто место проповеди. Главное, чтобы проповедь не превращалась во что-то другое. То есть проблема не в том, идти или не идти, делать или не делать, а всегда проблема в том как [это делать]. Это применимо и к проповеди: есть разные проповедники, разная стилистика, и что-то, может быть, не всегда можно счесть допустимым и правильным.
Если в общем отвечать, повторю: священник не должен переставать быть священником, не важно где. У нас были разговоры с батюшками, они соглашались с тем, что какие-то они ролики снимают увлеченно, интересно, но, знаете, это уже на грани другой профессии. И они, в общем, с этим соглашались. Патриарх говорит о том, что миссия в Сети очень важна. Он несколько лет назад встречался с представителями совета священников-блогеров и очень откровенно говорил, что его беспокоит, что он считает. Речь в основном шла о том, что священник не должен забывать свою священническую миссию, не может превращаться в блогера, у которого другие, в первую очередь материальные, цели.
— Кроме роликов в интернете, как еще заинтересовать молодежь, чтобы она глубже погружалась в религию? На каком языке с ней говорить?
— Вы знаете, язык, конечно, должен быть понятным. Это вообще проблема проповеди, миссии, христианского свидетельства. Когда ты говоришь на непонятном языке — это контрпродуктивно. Другое дело, что, мне кажется, есть не менее, а может, и более важная вещь: нужно не просто говорить правильные слова. Можно сказать правильные, округлые, они обтекут человека, и ни уму, ни сердцу ничего не достанется. А можно задеть человека за живое, поцарапать ему сердце или утешить его очень сильно.
Мой опыт общения со студентами показывает, что есть вопросы, которые мы называем вечными, предельными, главными и экзистенциальными, — с ними сталкивается любой человек и так или иначе на них отвечает. Нередко это происходит именно в юном возрасте, в молодости. И здесь, мне кажется, оттолкнуть можно только одним — когда ты принципиально не живешь так, как учишь. Наверное, полное единство слова и образа жизни — удел святых. Но вот этот зазор между тем, чему ты учишь и о чем рассказываешь, и тем, как ты живешь, он не должен быть очень большим. Чем он больше, тем меньше шансов на то, что ты до кого-то достучишься.
— Вы очень много говорите о молодежи. Молодежь 20-х годов XXI века талантливее своих предшественников или, наоборот, менее талантлива?
— Я думаю, что в каком-то смысле это некие константы, которые, наверное, особо не меняются. Вы правильно вопрос поставили. Очень часто путают то, что называют проблемой отцов и детей, говорят о том, что это разница поколений. Во все эпохи и во все времена люди в 15 и 20 лет смотрели на жизнь не так, как на жизнь смотрят в 45 и 50. Но это не значит, что пришло поколение, которое совсем другое и по-другому смотрит на мир. Те, кому сегодня 15–20, когда им станет 45–50, во многом будут вести себя так же, как в этом возрасте вели себя их родители.
Поэтому вопрос, насколько изменился талантливый или неталантливый взгляд на мир, для этого поколения нужно сравнивать в одном возрасте. Поскольку мне, как говорится, во сне всегда 18, я хорошо помню студенческие годы. Могу ли я сказать, что в наше время было больше талантливых людей? Да нет. Меньше? Тоже нет. Люди всегда разные: кто-то талантлив, кто-то менее, так сказать, талантлив, кто-то больше, если про студентов говорить, увлечен учебой, кто-то меньше. А для более детального ответа нужен более предметный, узкий вопрос и уже какие-то исследования проводить.
— Для молодежи основополагающим жизненным аспектом должна быть семья. Но вы говорили, что сейчас мы наблюдаем кризис семьи. В чем он проявляется?
— Он совершенно очевидно наблюдается, потому что как раз таки в системе ценностей, несмотря на то, что, как говорится, все мы родом из детства, что для всех важны детские воспоминания и для большинства семья — это все-таки что-то очень важное, откуда черпаешь силы, но, конечно, понятно, что семья как ценность, которую ты не просто осознаешь как место, где ты вырос, но и как то, что ты должен создать, где появятся твои дети, — в культурном пространстве это меняется. Понятно, что в мировом искусстве в широком смысле слова, не только в изобразительном, целый ряд тем, связанных с кризисом семьи, всегда так или иначе присутствовали.
Но когда в сфере массовой коммуникации, в кинематографе, в бесконечных сериалах, которые сегодня все более популярными становятся, мы видим модели поведения, которые прямо демонстрируют антисемейные ценности. Я вот сейчас смотрю, когда уже ни на что нет сил, некий сериал про полицейского. Вот там принципиально в каждой серии у него новая девушка появляется. Разве это семейные ценности? Нет, не семейные. Повторяю, конечно, искусство действует нелинейно. Есть великий роман Льва Толстого «Анна Каренина» — там тоже есть над чем подумать с точки зрения семейных ценностей, хотя во многом показан кризис. И там есть пронзительнейшие сцены, именно свидетельствующие о христианской любви, — может быть, одна из самых христианских сцен в русской литературе, когда Каренин прощает Анну в напряженнейший момент между жизнью и смертью.
— Еще один вопрос — об абортах. Нужно ли сохранять аборты в системе ОМС и проводить их в частных клиниках с точки зрения нравственности и заботы о женщине?
— В свое время Церковь выступила с инициативой — и от нее не отказывалась — необходимо вывести аборт из системы фонда обязательного медицинского страхования, поскольку это не та медицинская процедура, которая является необходимой и жизненно важной. Это такой сложный процесс переговоров, в котором мы находимся с государством. С другой стороны, сейчас все чаще мы видим, что в целом ряде регионов именно в частных клиниках происходит отказ от совершения абортов, и мы это тоже, безусловно, приветствуем. Возможно, так, с двух сторон, и придем к решению этой проблемы когда-нибудь. В принципе динамика здесь присутствует. Здесь позиция Церкви однозначна: аборт рассматривается как лишение жизни еще не родившегося человека.
— Россия активно выступает за защиту традиционных семейных ценностей. Как правильно их защищать ввиду того, что культурное влияние Запада до сих пор остается довольно сильным?
— Понимаете, влияние Запада, конечно, нельзя преуменьшать, но и не нужно, может быть, преувеличивать. Вернусь к тому, что я уже сказал. Меня, честно скажу, больше беспокоит, что в нашем современном культурном пространстве, создаваемом нашими же руками, без всякого влияния Запада, мы сами снимаем фильмы, сериалы, делаем еще какие-то вещи, в которых как раз таки совершенно не обнаруживаются эти самые традиционные ценности. Не нужно искать причины наших бед непременно извне. Важнее, чтобы здесь слова не расходились с делами.