О границах творчества и канона в храмовом искусстве, допустимости освящения икон, созданных нейросетями, а также о том, какой должна быть русская литература и как Русская Церковь повлияла на современный театр, в интервью ТАСС рассказал председатель Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ Владимир Легойда на полях III Всероссийского фестиваля современного церковного искусства «Видеть и слышать».
— Владимир Романович, мы встретились с вами на III Всероссийском фестивале современного церковного искусства «Видеть и слышать». Главная тема — каким может быть искусство XXI века в православной традиции. Насколько широко сегодня пространство для эксперимента в храмовом искусстве и где проходит граница между творчеством и каноном?
— На такие вопросы мне трудно ответить в режиме блица, если не хочется отделаться банальностями вроде «искусство бывает только хорошим или плохим». Но мне кажется, что нужно прежде всего отличать художественное высказывание от догматического. Линии напряжения часто возникают именно там, где часть общественности пытается придать художественному высказыванию характер догматического, и поэтому против него возражает. Даже философское высказывание имеет иной статус, чем догматическое. Философ в каком-то смысле — возьмем это слово в кавычки — «свободнее» богослова: у его высказывания другие границы и другая степень обязательности. Художественное высказывание, как мне представляется, тоже живет в своих рамках, и они ближе к философскому, чем к догматическому. Другое дело, что, например, иконопись — это одна история, а живопись — несколько другая. Слово «эксперимент» меня не пугает, хотя кому-то оно может не нравиться. Давайте заменим его словом «поиск». Творчество без поиска невозможно, прежде всего без поиска языка.
Недавно мы беседовали с Ильей Александровичем Кузьменковым (заместитель председателя Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ — прим. ТАСС) об ощущении исчерпанности языка, прежде всего медийного. Церковные медиа — это попытки найти правильный язык для разговора с современным человеком. Какое-то время назад у нас было ощущение успокоенности: мы нашли, мы научились, умеем разговаривать с людьми, в том числе в художественном формате. А Илья Александрович, человек нестандартно мыслящий, заронил во мне мысль, которая до сих пор меня не оставляет: что есть ощущение «исчерпанности языка», что машина перешла на холостой ход. Это очень важная мысль, и она не дает успокоиться и заставляет искать дальше. Пространство, в котором мы находимся, — это тоже возможность уйти от исчерпанности и найти новые формы, ничего не разрушая, а прежде всего созидая.
— Архиепископ-эмерит Минско-Могилевский Тадеуш Кондрусевич освятил икону католического святого, созданную при помощи искусственного интеллекта. Допустимо ли созидание церковного искусства через ИИ и его дальнейшее освящение?
— Я не готов здесь говорить что-то окончательное: понимаю, что мои слова могут быть быстро интерпретированы, а выносить такие суждения я сейчас не уполномочен. Думаю, не надо бояться дискуссий на эту тему. Мы не можем отмахнуться от того, на что сегодня способны генеративные нейросети. На одном мероприятии выступающий сказал: все это холодное, бездушное, ужасное, можно не обращать внимания. С такой позицией я лично согласиться не готов. Это заслуживает и внимания, и обсуждения, но пока не более того.
— Давайте поговорим о кино. Какие механизмы сотрудничества с киноиндустрией Церковь считает наиболее перспективными? Существует ли сегодня качественное осмысленное кино, а если нет, что мешает?
— Существует. Недавно я говорил об этом с Никитой Сергеевичем Михалковым. По его мнению, при очевидном кризисе, скажем, в Голливуде, есть, например, иранское кино, отдельные яркие примеры. Мне нечего ему возразить. Художественные высказывания большой силы, безусловно, есть.
Что касается нашего взаимодействия, мы очень много работаем с кинематографом: нам приносят сценарии, идеи фильмов, мы предлагаем консультантов. Процесс непростой, однако сейчас много доброжелательных, открытых проектов. При этом немало и несовпадений: художественное осмысление образа Церкви не всегда совпадает с тем, каким он видится изнутри. Но ведь и великие авторы XIX века находились с Церковью в сложных отношениях, а потом уже стали классиками. Это живой, нормальный процесс, и хорошо, что он есть.
— К слову, о литературе. Какие проекты по созданию оригинальной отечественной литературы Церковь поддерживает сегодня и какой должна быть русская литература XXI века?
— Какой должна быть литература, я точно не возьмусь говорить — не по чину. Как читатель скажу: мне кажется, литература не должна терять преемственности с великой русской литературой. Евгений Водолазкин, Юрий Вяземский, Марина Ахмедова, Сергей Шаргунов — это современная русская литература: она преемственна, но это живые творческие поиски, новые истории.
У [философа Николая] Бердяева есть мысль о том, что русская литература ранена христианством. Не просто христианская — именно ранена. О немецкой литературе можно сказать, что она христианская, но сказать, что она ранена христианством, как-то не получается. А русская — ранена. Это надо сохранить.
— Перейдем к театру. В последнее время совсем не слышно громких скандалов вокруг кощунственных постановок, которые случались раньше. Это влияние Русской церкви? И где проходят границы допустимого в театре?
— Безусловно, это влияние Церкви, но не как институции, использующей административный ресурс, а как пастырей, которые трудятся и любят свою паству. Сегодня мы видим плоды пастырского служения Церкви. Эти плоды — люди, их измененные сердца. Это и есть главный результат. Пульс церковной жизни бьется на скамеечке, где батюшка после службы беседует с прихожанами. Церковь меняет людей, а люди меняют жизнь.
— Благодарю вас.